Рубрика: МЕДИАБЕЗОПАСНОСТЬ

Тапалки – это увлекательный способ заработать большие деньги, крупное состояние? Или инструмент по формированию «стадного» мышления и поведения? «Сказка о потерянном времени»? Давай разбираться.

Тапалки – это криптовалютные компьютерные игры в жанре кликера.

Механика тапалок крайне проста: нужно тапать (кликать пальцем) по экрану (например, по пузу хомячка и пр.).

Разберёмся подробнее на примере одной из самых популярных игр – «Hamster Combat». Игра появилась в ТГ 26 марта 2024 года, а к июлю аудитория бота составила уже более 250 миллионов пользователей. Дальше – больше: сейчас у игры более 155,5 млн подписчиков. Для результативности, чтобы собрать больше внутриигровой валюты, некоторые создают «фермы» из 20 телефонов, чтобы одновременно тапать пузо хомячка. Если не тапать в течение 3 часов, то часть заработанных заслуг теряется, поэтому игроки зачастую просыпаются, чтобы потапать. 

Биржа криптовалют Bybit зарегистрировала валюту от Hamster Kombat с названием HMSTR, что дало возможность владельцам этой валюты начать торговать ею при листинге. Однако крипроэксперты считают, что если и создана возможность монетизации внутриигровой волюты, то это крайне мизерная выручка.

Таким образом, для тапалок не нужны особенные вложения, нужно только время (внимание) пользователя, которое игрок отдаёт бесплатно. Можно сказать, что игра – своего рода МММ нового времени, но вместо денег отбирается время. Опасность многочасовых тапаний может заключаться в том, что формируется «стадное» мышление, игрок приучается выполнять бездумные команды («тапать пузико животного»).

В сети на фоне стремительно развивающихся криптовалютных игр создаётся юмор: «Занимаюсь хоббихорсингом и являюсь квадробером. Не забываю тапать Хомяка. В чем я не прав?», «А деньги на честно натапанное в каком месяце можно получить?».

Похожий механизм формирования «стадного» поведения – у челленджей (вызовах-испытаниях, в которых нужно что-то повторить: засунуть губы в горлышко пластиковой бутылки, облить себя горючей жидкостью, поджечь и затушить пожар, съесть острый перец, станцевать, если узнаёшь бит и пр.).

В Вятском государственной университете учёные-русисты провели масштабное исследование угроз языковой личности несовершеннолетних пользователей социальных сетей.

О рисках медиабезопасности подростков рассказала доктор филологических наук, профессор ВятГУ Ольга Ивановна Колесникова.

В 2024–2025 году мы с командой учёных-лингвистов ВятГУ проанализировали у более двух тысяч аккаунтов подростков во «ВКонтакте» и «Телеграме» разные жанры медиатекстов: статусы сетевых пользователей, посты, комментарии в чатах к постам, мемы и подписи к артам и т.д. И сформировали выборку из 3225 фактов типичных нарушений этико-речевых норм употребления русского языка.

Какие угрозы и риски лингвистической безопасности мы выявили?

1. Инвективы, то есть ругательства, бранные слова и выражения.

Они выражают негативные оценки недостатков умственного развития, внешности человека, манеры одеваться, отрицательных черт характера, моделей поведения (например, чертила).

Особенно опасны матизмы – максимально сниженные по стилю и наиболее удаленные от нормы слова. Они относятся к нецензурной лексике, запрещены в официальном общении и являются признаком речевой и нравственной распущенности, самого низкого уровня самосознания говорящего/пишущего. Цель использования матизмов в общении подростков – оскорбить, унизить; эпатировать; выразить социальный протест; освободиться от отрицательных эмоций, снять стресс.

2. Негативно окрашенная эмоционально-оценочная лексика (напрямую не связанная с нецензурной лексикой), в основном исконного происхождения.

В нее включены: обсценизмы (непристойная, неприличная оскорбительная лексика) – слова с собирательным значением (стадо, трупы, яжемамки); вульгаризмы – просторечные слова и выражения, отмеченные особой резкостью (примеры опустим).

3. Общий жаргон.

Это речь современных людей без ограничения по полу, роду занятий, месту проживания и рамками интернет-общения, а также влиянию той или иной фан-культуры. Например, офигенский, классно, ржачный, лям, шмот, капец (очень), походу (видимо), школота (младшие по возрасту пользователи социальных сетей – школьники).

В общий жаргон, как известно, включаются и единицы уголовного жаргона, вышедшие за пределы криминального общения (балдеж, шестерка), а также просторечные элементы.

Часто подростки, которые говорят на жаргоне, не осознают факт нарушения каких-либо норм, главное для них – сказать (написать) экспрессивно, ярко, эмоционально.

4. Сленг интернет-пользователей.

Сленгизмы сетевые жители используют для обозначения реалий своего цифрового мира; эта особая лексика, недоступная для понимания теми, кто не проводит в интернете свой досуг. Владение ею рассматривается как своего рода показатель «кастовости». Основная функция, соответственно, идентификационная.

Какие примеры можно привести?

* Искаженные общеупотребительной лексики: любимки, милота, атмосферненько, предложки (предложения админу сетевого сообщества); административка (административный штраф).

* Сокращенные слова (аббревиатуры или обрывочные сокращения русских слов): ЛП (лучшая подруга), МЧ (молодой человек), крч (короче).

* Заимствованная лексика: вайн (короткий видеоролик), пикчи (посты с картинками), ивент (важное неформальное мероприятие), флуд (бесполезная информация), лук, луки (внешний вид, образ(ы) на фото в посте модных брендов).

Что тревожного в широком внедрении англоязычных заимствований через гаджеты?

Ответ: распространение западного образа мысли, западного восприятия мира. И даже идеологии успеха, потребления и наслаждения, а также более серьезных измерений противозаконных проявлений в жизни несовершеннолетних.

5. Лексика представителей субкультур, которые используют специфический язык (показатель принадлежности к определенному кругу людей, разбирающихся в «теме»), тем самым обеспечивая границы понимания своего «кода коммуникации».

Примеры: абьюзер – человек, который совершает насилие; глэк – глупый человек; думер – человек, который страдает депрессией.

Личность, в речи которой проявляются названные черты неэкологичной коммуникации, лингвисты называют токсичной.

И вот что важно: в интернет-среде фиксируется «новая реальность цифрового общения». А языковая система «подстраивается» под эту реальность.

Сделаем выводы.

Основными тенденциями развития русского языка в современной интернет-коммуникации являются такие стихийные негативные явления, как бесконтрольное заимствование, сведение пополнения исконного лексического состава преимущественно к единицам сленговой, жаргонной и сниженно-просторечной лексики.

Сетевой медиаконтент характеризуется повышенным эмоциональным фоном, экспрессивностью, агрессивностью, саркастической тональностью и конфликтогенностью. Стилистической доминантой интернет-коммуникации становится речевая агрессия.

Друзья, давайте обеспечим русскому языку лингвистическую безопасность: в Сети не должны распространяться идеи, создающих информационные угрозы личности и государству.

Давайте соблюдать языковые и этические нормы, не использовать неприличные формы выражения, нецензурную лексику, иронию, призывы, побуждающие к национальной, расовой вражде, оскорбления национальной чести и достоинства, пропаганды исключительности.

Всем добра!

Скрытые угрозы в детских книгах: как распознать деструктивный контент

Как увидеть пропаганду деструктивных идей в книгах для детей и подростков, предлагаемых на книжном рынке?

Собрали для вас смысловые и жанровые признаки книг, которые НЕ РЕКОМЕНДУЮТСЯ педагогами и психологами для детского чтения.

Какое содержание детских книг считается опасным? То, в котором подвигается деструктивная повестка:

1. Наблюдается подробно представленное агрессивное, жестокое поведение героев, в том числе убийства, даже в юмористическом или комическом ключе.

2. Содержится демонстрация плохого / опасного / нестандартного для пола зрителей / неуважительного по отношению к старшим и младшим поведения.

3. Содержатся признаки глумления над немощностью, слабостью, физическими недостатками, социальным и материальным неравенством, над смертью.

4. Присутствует пропаганда праздного образа жизни, идеала индивидуализма, акцентирование неприглядной стороны ценностей семейных отношений (конфликт с родителями, их показ как глупых, подлых, беспринципных или нелепых людей), опорочение материнства, рождения и воспитания детей.

5. Где признаётся отказ от почитания семейных и супружеских традиций.

!!! Положительные и отрицательные образы персонажей должны быть отражены чётко, чтобы ребенок мог легко разобраться в оценке их поведения.

Какие жанры детских книг содержат угрозу?

1. Ужасы, мистика (про ведьм, черепа, призраки, кота-убийцу, лихо, разрушительницу заклятий, хэллоуин).

2. Нон-фикшн (популярно о физиологических процессах в организме человека).

3. Остросюжетные триллеры-детективы (о серийном убийце, безмолвном крике).

4. Интимпросвет и пропаганда нетрадиционных ориентаций.

6. Книги о депрессии.

Чтобы не пропагандировать детскую литературу с деструктивной повесткой, мы не стали публиковать названия книг.

Подробнее – в диссертации молодого учёного Никиты Андреевича Лаута «Рекомендательно-библиографическое сопровождение чтения младших школьников как педагогическое средство обеспечения его медиабезопасности» на сайте РГБ: https://search.rsl.ru/ru/record/01013704157

«Грустный кот, киберпанк, туман, 8K» – кажется, кто-то пишет хокку? Нет, это обычный пользователь просит нейросеть нарисовать картинку. И в этой фразе больше информации, чем кажется на первый взгляд.

Мы живём в мире, где тексты всё чаще обращены не к людям, а к алгоритмам.

Если раньше нас интересовало, как говорит человек, то теперь интересует, как он говорит с машиной. И как это влияет на язык в целом. Лингвисты наблюдают интересное: формируется новый тип языковой личности – Homo Digitalis.

Кто ты, цифровой собеседник?

В традиционной лингвистике языковая личность – это не поэтический образ, а термин. Его предложил Юрий Караулов ещё в 80-х: совокупность языковых знаний, умений, предпочтений и смыслов, которые проявляются в речи. У кого-то – разговорная экспрессия, у кого-то – строгая нормативность, у кого-то – образность и любовь к метафоре.

Но что происходит, когда общение становится цифровым, а собеседником становится нейросеть вместо живого человека?

Тут появляется Homo Digitalis – языковая личность нового типа. Он не просто пишет, он оптимизирует сообщение под алгоритм. Он знает, что важно уточнить «в стиле аниме», добавить «тёплый свет» и не забыть «8K», если хочет результат, приближённый к ожиданиям. Его речь – это не просто способ выразиться.

Запрос как жанр

Общение с нейросетями – это не просто текст, это новая форма речи. Она не похожа на вопрос, не равна команде и не всегда тянет на художественный образ. Но может быть всем этим одновременно.

Вот несколько типичных форматов запросов к генеративной нейросети вроде Шедеврума:

1. Императив без глагола: «Город в тумане, отражения в луже, стиль нуар» – никаких «нарисуй», но всё понятно и уже заложено в содержание.
2. Эстетический калейдоскоп: «гиперреалистичный портрет девушки-колдуньи с колбами, в стиле стимпанк» – акцент на эстетику, жанр и образы.
3. Юмористическая тональность: «нарисуй так, как будто это сделал Ван Гог и TikTok в 2025 году» – условный стиль, полуироничный, но сформулированный так, что машине понятны ожидания пользователя.

Такие запросы не единичны. Они распространены среди интернет-пользователей, среди них есть логика, паттерны, повторяющиеся структуры. И это уже не просто «промпт», а предмет исследования лингвистов.

Что показывает лингвостилистика?

Методы лингвостилистического анализа позволяют разобрать тексты на элементы: эмоциональную насыщенность, жанровые указания и другие особенности стиля. В результате исследований язык запросов оказывается:

• визуально ориентированным (помимо обычной лексики визуальная, перцептивная: «туман», «8K», «плёнка»),
• стилевым (в духе аниме, нуара, пиксель-арт, в стиле Шишкина и других художников),
• интенсивным (высокая плотность содержания в малом по объёму тексте),
• гибридным (соединение команды, описания и эмоционального отношения).

Мы буквально наблюдаем новый жанр – функционально-эстетическое высказывание. Оно не описывает реальность, а конструирует её.

Что это говорит о нас?

Пользователь цифровой эпохи – не просто отправитель текста. Он всё чаще оператор кода смыслов. Он мыслит категориями, подходящими и для алгоритма, и для визуального воображения. Он учится писать «так, чтобы поняли» – но теперь не собеседник-человек, а модель искусственного интеллекта.

И это влияет на язык в целом. Мы начинаем:

• экономить грамматику,
• усиливать выразительность,
• упаковывать смыслы в квазимемы,
• писать под алгоритм, даже не осознавая этого.

Так рождается Homo Digitalis – языковая личность, для которой привычным становится общение с ИИ. Её речь – инструмент, язык – код, а собеседник – чаще всего нейросеть.

Вместо заключения

Наконец зададим самый волнующий вопрос. Можно ли считать это деградацией языка? Вряд ли. Скорее – эволюцией, адаптацией под новую реальность. Как в своё время появилась газетная публицистика, потом интернет-слэнг, так и сейчас – язык запросов. Он не заменит живую речь, но займёт собственную нишу.

Лингвисты, в свою очередь, получат уникальный материал: цифровые высказывания, в которых сплетаются эмоции, стиль, инструкция и ожидания. Изучая их, мы понимаем не только, как мы говорим с машинами, но и кем мы становимся в этом процессе.